То, как ни говори, люди разумные, заслуженные, но же и этот запачканный, никчемный Ванька Заяц из двумя караваями хлеба, проходя около односельчан, свысока глянул глазами, высоко задор морду. На дураков не обижаются, и и обижаться уже некогда. Феодора Чыркун незаметно очутилась около прилавка, перед ею стоять только Луцэя Падгайская и Тадорка Дрозд. Шанс купить хлеба в каждой из их одинаковый, и потому все трое очевидно нервничают, то обеспокоена посматривают на окно, подсиненное уже ранним осенним прысмеркам, то испугана вглядываются в лицо Елизаветы Каятанауны, которая, сдается, только и ждет, чтобы маласельския галетницы ухнулись перед ею на калени. Но достаточно нести чушь на служебного человека: не такая уже крамшчыца гордая и неприступная, як сдается, бывает, и в ее шевельнется что то похожее на жалость и сочувствие.

Ось гулко брякнула вес это любезные, нежные слова Елизавете Каятанауне сказала Луцэя Падгайская. Вот опять на весы упали килограммовые гири это хозяйки магазина льстиво улыбнулась Тадорка Дрозд. Пауз притихшую очередь к дверям обе продавились веселые и счастливые, вслед им богато кто посмотрел из большим удивлением и завистью. Люди же, наверное, слышали, что сказало Луцэя, они хорошо видели, как предана улыбнулась Тадорка, так почему же и им не перенять этот необычный шанцоуны и здабычливы опыт? Удача подруг, которые вымолили в крамшчыцы аж по две буханки казенного хлеба, почти, не взволновала одну Феодору Чыркун. Когда то она не зря прислуживала госпожа Терезе и теперь лучше за всех знает, как, не падлешчваючыся, можно угодить этой белашчокай и светловолосой халерницы за прилавком.

Сегодня ты, Лизка, такая блядна, такая блядна!