Подниму не бойся очень! отзывается озабоченный, проворный Збышак.

Пока что им везет: добитый, заплатанный перечиненный трактор не заглох в борозде, громоздкие плуги всеми пятью лемяхами не нагрянули на большой валун. Ванька Заяц то умерить ход, чтобы миновать преграду, то прибавить абаротау мотору, и тогда слабосильный «нацик» аж становится на дыбы, из трудностью деря утрамбованный быдлом, задзирванелы атор. Шутки шутками, но поле приказана вспахать к утру, ведь действительно завтра сюда может налететь кусачий, как шершень, начальник политотдела. За любимую, даже малую, вину из молодыми трактористами он не крепко церемониться: когда вгорячах не даст плюху, то обзовет горемык и «обалдуями», и «оболтусами», и еще худшими некрасивыми словами, хотя и сам носит не меньше оскорбительное мяно Большевик.

В его, этого невозможного даугайлы, на котором, вроде на колу, болтается заношенный вчистую офицерский шынелак, есть и своя законная фамилия то ли Козерау, то ли Козырев, однако фамилия идейного вожака механизаторы давно позабыли. Говорят, причиной такой неучтивости пруд эмтээсауски стражник Степан Алифер. Первый раз преграждая на старажоуства, он из будки увидел высоченного начальника и из восхищением, имея в виду его рост, выдохнул: «О, Езус Мария, какой исправный большевик!» И начальник политотдела, разузнав про свое мяно, теперь мститься языкастому старику: средь ночи проверяет, как тот несет службу, поносить за что попала, а этой осенью в палитаддзельскай газетке даже сурово покритиковал Степана Алифера за безмерное потребление казенного денатурата.