Наелась, как свинья, так еле сунется, сообщил второй малолетний обалдуй из голодным блеском в глазах и широким от ушей к ушам лягушачьим ротам.

Вот ведь киндзюх! Валюхаецца рыхтык та утка осенняя, выглянула за рог барского дома нетерпеливая Луцэя Падгайская.

Серый, сумрачный, притихший было толпа среагировала сразу неспокойно шевельнулся, откликнулся возмущенными голосами, а Феодора Чыркун, также засердаваушы на неповоротливую крамшчыцу, совсем некстати подумала, что про вихлястую паходку, как в Елизаветы Каятанауны, лучше уж и не скажешь: перед пишет, зад читает. Такому уетаму киндзюху даже спускаться из горы крепко тяжело, но, видимо, крамшчыцы еще тяжелее будет ущемиться в тесную человечную толпу, который от дверей и вплоть до пабурэлых кустов акации широко растекся по площади напротив эмтээсаускай магазины. Чья то там мимолетная тревога меж тем была напрасной, ведь люди, как только Елизавета Каятанауна выдвинулась из за рога барского дома, сразу же расступились, дали ей дорогу. На распухшую крамшчыцу преданными собачими глазами смотрит Луцэя Падгайская, льстиво улыбается Тадорка Дрозд, и и сама Феодора Чыркун не заметила, как склонилась перед уетым киндзюхом в низком земном поклоне. Ей богу, ей, усталой женщине, совсем и не стыдно: когда хочется хлеба, так поклонишься и дьяволу, и черту, и сатане. И эта искренняя правда, ведь Елизавета Каятанауна, помахивая звязкай ключей, шагает важно, деятельно и благородно, вроде спустилась не из Малицкай гори, а сошла из высокого Олимпо.